1 сентября, 2025
Читая М.К. Мамардашвили: к топологике события знания
Лекция, прочитанная в Московском международном университете 1 сентября 2025 года
Философская мысль Мераба Константиновича Мамардашвили (1930–1990) удивительна. Читая опубликованные работы, слушая, теперь уже только в записи, его лекции, не можешь не испытывать ощущения подлинности высказываемого или, – если воспользоваться выражением Мамардашвили, – «законнорожденности», «законнопорожденности» говоримого. Мысль буквально рождается здесь и сейчас, словно высказывающий ее разворачивает перед тобой в этот момент особое пространство ее возможности, пространство, в котором для возникновения мысли не требуются никаких дополнительных условий или уходящих в бесконечную даль причин и обстоятельств. На мгновение ощущаешь это пространство так, словно оно было всегда, было рядом и лишь ожидало освобождения от забытья, твоего забытья.
Речь Мамардашвили, как устная, так и письменная, тропична. Можно сказать, что он использует язык на пределе его выразительности, наполняя текст символами-впечатлениями, предлагая «встречные» метафоры, обнаруживая содержательность тавтологий. Но обращение к такой технике тропов далеко от целей лишь украшательства высказываемого. Мамардашвили «вытягивает» из них то, что он называет «динамической составляющей» и что получает у него «топологическую маркировку протяженности» или «Пути».
Выявление динамической составляющей характерно и для его исследований того, что мы называем событиями знания, и в частности, для анализа явлений научного познания. Мамардашвили постоянно напоминает, что здесь мы имеем дело со свободными явлениями, т.е. такими, которые в самих себе содержат причины своего случания.
Ксения Голубович: Имя Мераба Константиновича Мамардашвили очень тесно связано с работой философской мысли внутри жизни, практики и мышления людей – как связанных с философией, так и не связанных с ней. Это удивительный пример философа, чья мысль, с одной стороны, касается всей истории философии, которая связана с историей понятий – то есть профессиональной области, – а с другой стороны, она касается человеческого существа постольку, поскольку оно мыслит в данный конкретный момент.
Мы очень благодарны этому пространству, ММУ, МШНК за то, что запускается эта замечательная интеллектуальная площадка. Это сложно организуемое состояние – когда мы можем обсуждать и накапливать это состояние присутствия книг, перехода книги в жизнь. Тем более замечательно, что здесь присутствуют режиссёры, актёры – люди, которые затем телесно несут всё это с собой и рассказывают об этом в других пространствах. Но такие лаборатории связаны с тем, что написано, с мыслью, с тем, что создаётся за письменным столом. Это самое главное, потому что если работа будет достаточно интенсивной, она принесёт большую пользу всем. Именно этого мы и хотим.
Итак, в этом году исполняется 95 лет со дня рождения Мераба Константиновича Мамардашвили. Его день рождения – 15 сентября, и в две стороны от этой даты мы запускаем первый мини-проект. Он связан с тем, что мы приглашаем людей, которые работают в области мысли Мамардашвили. Или, как Андрей Парамонов, буквально работают с его текстами, рукописями, записями, при этом не покидая своего философского поприща.
Андрей Парамонов – человек, самостоятельно двигающийся в философии. Можно даже сказать, что в области мысли он, странным образом, совсем не похож на Мераба Константиновича Мамардашвили. Если не считать того, что – наверное, Андрей сам об этом расскажет – его философствование началось со встречи с Мамардашвили.
Я должна упомянуть и о большом издательском проекте (речь идет о проекте издания работ М.К. Мамардашвили, который осуществляет Фонд Мераба Мамардашвили, подробнее см.: https://mamardashvili.com/). Вы видите здесь книги – это замечательное издание, за которым стоит огромный труд целой философской группы. Здесь присутствуют представители этой группы – совершенно самостоятельные и максимально действующие философы и интеллектуалы, объединившиеся в редакторский коллектив. Инициатором, как бы провокатором этого нового издания Мамардашвили, связанного с его лекциями, рукописями, авторскими правками и большим научным наследием, стала дочь Мераба Константиновича – Елена Мерабовна Мамардашвили. Когда возникла идея этого курса – курса лекций, даже курса встреч, я бы сказала, потому что личная встреча с человеком, который будет говорить, всегда очень важна, – мы обратились к Елене Мерабовне с просьбой стать патроном этого проекта. И действительно, каждый из тех, кто будет выступать по понедельникам в течение этого месяца, имеет непосредственное отношение к новому изданию текстов Мамардашвили, с которым вы встречаетесь сейчас, спустя столько лет.
Андрей Парамонов – кандидат философских наук, научный сотрудник Института философии РАН, доцент Школы философии и культурологии НИУ ВШЭ и, по сути, редактор новых изданий Мамардашвили, человек, работающий с его текстами и с тем пространством мысли, которое оставил Мераб Константинович.
Андрей Парамонов: Спасибо за приглашение, спасибо, что пришли. Очень приятно видеть пространство, которое, что называется, à propos – оказалось к месту. И видеть, что оно практически полностью заполнено. Всё совпало: и пространство, и люди, которые пришли. Это хорошее предзнаменование проекта, который сегодня начинается.
Я назвал своё выступление «Читая Мамардашвили: к топологике события знания».
Сегодня же День знаний, 1 сентября, и, конечно, я буду говорить о знании. В каком-то смысле – даже частично о научном знании, если мы до этого доберёмся. Но прежде всего я буду говорить о знании с философской точки зрения: как оно вообще возможно? Как мы можем что-то знать? Это же удивительно, что в хаотическом, постоянно меняющемся мире, который всё время предъявляет нам готовые факты, события, последовательности, мы вдруг способны увидеть нечто новое, неожиданное. Более того, это новое может сохраниться и стать знанием.
Я начну с характеристики философской мысли Мераба Константиновича, которую я – это моё личное чувство – могу назвать удивительной. Именно это я вижу и в его текстах, и в его выступлениях. Более того, я сам как бы свидетель его мысли как события, сам на себе эту мысль переживший.
На Физтехе, где я учился, на старших курсах мы проходили стажировку в научно-исследовательских институтах. Мне выпал Институт высоких температур, где я специализировался по теории низкотемпературной плазмы. И вдруг в клубе интересных встреч – раньше такие клубы существовали почти во всех академических институтах, где выступали интересные, иногда не вполне «разрешённые» люди, – появилось объявление, что лекцию прочтёт некий Мераб Мамардашвили. Тема была: «Что такое философия?». Мне это показалось удивительным: надо же, кто-то знает, что такое философия. Я пошёл на лекцию, и то, что услышал, меня просто потрясло. Я увидел, как человек мыслит – просто мыслит, свободно мыслит, здесь и сейчас. Он не произносил заранее известный текст. Конечно, позже, изучая его работы, я видел ходы, которые он проделывал в других текстах, но, может быть, как-то по-другому их интерпретировал… Но тогда было полное ощущение, что ты присутствуешь при свободной мысли, то есть при мысли и при свободе. Именно так философия воплощалась в выступлениях Мамардашвили.
Собственно говоря, его архив в основном состоит из записей и расшифровок его лекций и выступлений. Вы, наверное, знаете его большие циклы лекций о Прусте, Декарте, Канте, современной европейской философии, античной философии, сознании, и вообще лекции по введению в философию.
Можно сказать, что все свои курсы Мамардашвили вообще выстраивал как введение в философию. И это ощущение сохраняется даже при чтении его текстов. Дело не в особенном тембре голоса или харизме выступающего – это остаётся и в текстах.
Возникает ощущение, что создаётся особое пространство, в котором для возникновения мысли не требуется никаких других условий, кроме твоего участия. И это пространство было всегда, оно было рядом. Просто оно ожидало освобождения – освобождения от твоего забытья.
Здесь нужно сказать об особенностях речи Мамардашвили. И вообще, может быть, философской речи в целом, но я буду говорить именно о Мерабе Константиновиче. Можно сказать, что его речь – как устная, так и письменная – тропична, в смысле использования тропов. То есть в ней постоянно используются метафоры. Он работает с тавтологиями и вдруг раскрывает их содержательность. Он находит пространство, в котором тавтология обретает важный смысл. Тождество оказывается не логическим тождеством, а чем-то совсем иным. Можно сказать, что он использует язык на пределе его выразительности. Он находит такие метафоры, которые имеют физическое воздействие: они связаны с движением, изменением, сдвигом. Мамардашвили вытягивает из этих тропов то, что называет динамической составляющей. И эта динамическая составляющая получает у него топологическую протяженность, или маркировку топологической протяжённости, или то, что можно назвать путём.
Я попытаюсь представить некоторую возможную топологику этих тропов, о которых говорит Мамардашвили. Мы говорим «троп», это слово латинского происхождения, но в русском языке есть слово того же корня. Вы все его знаете – тропа, тропка. Чем тропка отличается, допустим, от прямой дороги, от шоссе? Хотя и шоссе бывают разными. Но тропка не то, что незаметна – она всё время отклоняется, не идёт по прямой, тропка извивается. Собственно говоря, троп – это отклонение.
Мы все знаем такие явления, как гелиотропизм, геотропизм, когда растение поворачивается вслед за солнцем. Именно эту динамическую составляющую Мамардашвили придаёт топологическому измерению. Мы с вами ещё подумаем, что такое топология. Это я попытаюсь показать, говоря о динамической составляющей его исследований. В принципе, Мамардашвили исследует то, что он называет событием знания. Мы что-то знаем. Мы можем открывать законы природы. Но как это происходит? Как получается, что в природе существуют какие-то законы? Когда возникает возможность их открытия? Они были всегда? Или мы придумываем их для себя? Насколько мы объективны? Говоря о событии знания, Мамардашвили постоянно подчёркивает, что мы имеем дело с некоторыми свободными явлениями. Что значит «свободными»? Это явления, которые содержат причину своего случания в самих себе. Они сами являются причиной собственного возникновения.
В качестве эпиграфа – не моего, а самого Мамардашвили – приведу одну его мысль. В одном из архивных материалов он выбирает такой эпиграф. Он говорит о некоторой первичной двоичности, или двуединстве сознания, которое формулирует так, очень странно это звучит, но мы попробуем понять. «Мы математичны, – говорит Мамардашвили, – всё остальное словесно».
При этом он оговаривается, что его любимый Пруст сказал бы: «Мы музыкальны, всё же остальное словесно». И в другом месте замечает: именно эта двойственность и есть наш эпиграф. То есть математичность и словесность. Почему он так говорит? Где здесь топология? Об этом мы и будем говорить.
Когда Мамардашвили говорит о философии, он имеет в виду живую философию, называя её философствованием. В отличие, например, от философских систем. Философские системы разрабатывают профессиональный язык для описания, анализа и развития философствования. А философствование – это не профессиональное занятие, скорее, условие возникновения профессионального занятия философией.
Когда мы читаем философские системы, мы можем изучить, как нам кажется, как мыслил тот или иной человек. Вот он предполагал то, предполагал это, делал логически безупречные ходы. Но вряд ли мы поймем, что именно так он мыслил. Неужели он так и мыслил? Что-то, наверное, здесь не так. И в этом смысле нужно говорить, и Мамардашвили это подчеркивает, что в философии всегда имеет место косвенное употребление терминологии. Слова заимствуется из нашего обыденного языка. Но у нас есть несколько смыслов этих слов, обычных смыслов, даже научных смыслов. Но в действительности, во всех этих фразах, где я употребляю слово «время» или «история», я говорю не об этом. Я говорю о времени, как условии времени, об истории, как условия истории. То есть философский язык говорит не о самих явлениях, а об их возможности. Это кантианский вопрос: как вообще возможно мыслить? Именно это «возможно» и оказывается главным.
Другой важный момент, из которого исходит Мамардашвили, – это своеобразная искусственность человека. Человек – неприродное существо. Он постоянно должен создавать некоторые инструменты или машины, производящие в нём человечность. Мы застаём человека уже существующим вместе с мифом, в котором он живёт, вместе с некоторыми представлениями о мире. Они могут казаться нам странными, неправильными – ведь мы уверены, что мир устроен иначе. Но миф – это первая машина производства человеческого в человеке. Миф, ритуал воспроизводят заново через дуальность действия некоторые исходные основания, скрытые от нас под толщей истории. Они завалены, и мы уже никогда не узнаем их.
Мы всегда застаём человека и миф. Никогда не встречаем человека вне мифа, «голого человека». Всегда уже что-то случилось, уже существует миф. Но это не мой миф. Я почти не принимаю участия в событиях, которые разворачиваются в мире. Это игра богов. Они посылают людей на битвы, выясняя между собой какие-то отношения. Не человеческое дело вмешиваться в этот мир – им управляют боги. Понятно, что всё это символические структуры, но через них я вношу в мир некоторый порядок. Человек взыскует порядок в мире. По природе в мире должен был бы царить хаос, вообще ничего не должно было быть. Но в мире есть порядок. И этот порядок поддерживается, например, мифом.
Однако в какой-то момент возникает странный эффект. Практически во всех цивилизациях, в разных жизненных мирах человека, примерно в одно и то же время – с VI века по II век нашей эры, – наступает так называемое осевое время. Вдруг выходит на поверхность то, что можно назвать личным действием, личным поступком. Вдруг возникает вопрос: а в чём смысл происходящего и почему оно происходит? Может быть, оно происходит не потому, что так хотят боги, а в силу моего неразумения? Как мне, человеку, вдруг осознавшему себя как мыслящее существо… А ведь мы всегда застаём себя мыслящими, и никогда — в каком-то немыслящем состоянии. Когда мы есть, тогда мы и мыслим. Здесь можно говорить о разных степенях или уровнях мышления, но есть в нём нечто особенное, неприродное.
Миф воспроизводит некоторую однородность человеческой массы. И здесь возникает личный вопрос, который состоит в следующем: как мне найти своё место в этом мире с моим мышлением, которое ничем природным не обусловлено? Мысль как некоторая возможность мысли, мысль как существование. Ставится вопрос о существовании мысли. Как это возможно? Где она? Где нахожусь я? Ведь нашу жизнь можно представить как бесконечную поверхность, на которой разбросаны осколки наших впечатлений, переживаний, чувств, встреч. Как собрать всё это? Как собрать все эти осколки в некую целостность? Греки называли это бытием – возможностью собирания в целостность и представления этой целостности как некоторой подлинной жизни. Они даже говорили, что бытие кругло, то есть замкнуто и содержит все эти разбросанные части.
Если позади нас бесконечность – наша история уходит бесконечно далеко, неизвестно куда, – и впереди тоже бесконечность, где непрерывно что-то происходит и будет происходить, то любой мой шаг на этой бесконечной плоскости оказывается, в принципе, бессмысленным. Ничего же не меняется: позади остаётся бесконечность, впереди – тоже бесконечность. Где найти себя? Как обнаружить смысл того, что я есть? Греки смогли сформулировать здесь две предельные позиции. И ещё раз подчеркну: философский язык не буквальный, поэтому не следует понимать сказанное однозначно. Допустим, протагоровская позиция: «Человек есть мера всех вещей». То, что я вижу, то и существует в мире. Как я хочу, так могу истолковать любое событие и любой процесс. Я определяю истину. И другая позиция – демокритовская: «Сладкое и солёное – по примышлению, на самом же деле существуют только атомы и пустота». Где же тогда моё место? Где должна быть уместна моя мысль, которой я, несомненно, обладаю?
Именно напряжённые поиски философской мысли, зарождающейся в осевое время, порождают затем и мировые религии. Возникают на этом основании христианство, буддизм, позднее ислам. Все они связаны с личностным спасением, но исходят именно из этого первого философского шага. Понятно, что затем они начинают работать уже по-своему, в каком-то смысле приостанавливая дальнейшее развитие, сохраняя определённую традицию. Но для каждого грамотного верующего вопрос о смысле пребывания здесь и сейчас остается чрезвычайно важным. В разных традициях он может решаться по-разному, но сам вопрос сохраняется.
Мы же остаёмся в философской позиции. Так в чём же суть философского размышления? В своё время Александр Моисеевич Пятигорский и Мамардашвили написали книгу «Символ и сознание», где сформулировали очень важную мысль: работа философии – это архаизирующая работа. То есть философия постоянно возвращает нас к некоторому моменту начала человеческой жизни, к моменту рождения человеческого в человеке. При этом она не раскрывает самой тайны этого рождения, а постоянно оживляет этот момент. То, что, казалось бы, произошло однажды и навсегда – как, например, в религиозных практиках, где есть историческое событие, уже совершившееся, – в философии вновь становится настоящим. Момент возникновения человеческого постоянно восстанавливается и заново переживается. Философия – это напряжённая работа по самоактивации этого момента возникновения человеческого и условий его возникновения. Такое особое напряжённое состояние, работа. С одной стороны, необходимо раздвинуть архаику инертной массы, которая накопилась, а с другой – сохранить саму тайну возникновения человека. Она всегда остаётся тайной. Мы всегда застаём себя уже мыслящими, уже присутствующими. И именно из этого состояния начинаем движение. Можно сказать, что философия – это разговор не о самих явлениях, а о том, что Мамардашвили называет завязью явлений.
Допустим, когда Декарт говорит о законах природы, а он, по сути, один из первых философов Нового времени, с которого начинается отсчёт нововременной науки, – науки, основы которой до сих пор остаются определяющими (хотя можно говорить и о неклассической науке), – он постоянно связывает законы природы с понятием измерения. Что такое измерение? Как вообще возможно что-то измерить? Как можно сравнить одно с другим? Каким образом я уверен, что сделал это правильно? Именно вводя тему измерения, мы получаем первую нить, связанную с тем, что имеет топологическую структуру. Чтобы пояснить это, я попробую нарисовать небольшую схему. Вообще философы, как ни странно, иногда рисуют. И это тоже связано с тем эпиграфом Мамардашвили, с которого я начал. Вспомните классический пример – диалог Платона «Менон». Там Сократ палкой чертит в дорожной пыли квадраты и треугольники. То, что он начертил, он называет квадратом, и все сразу узнают в этом квадрат, треугольник. Но что он этими рисунками показывает? Ни много ни мало – бессмертие души. Представляете? Оказывается, можно что-то просто показать, и это станет понятным.
Вопрос из зала: Вопрос касается мифа и, скажем, более современного, следующего этапа мышления, представления человека о себе. То есть получается, что они противопоставляются. Хотя, например, у Лосева миф раскрывается как определённая форма представления и так далее. То есть, в принципе, и то и другое описывает человека. Вопрос в том, как в контексте сегодняшней лекции соотносятся философия, современная мысль, возникшая после мифа, и само мифологическое мышление.
Андрей Парамонов: Я понимаю вопрос. Мысль либо есть, либо её нет. Нельзя сказать: вот это древняя мысль, а это современная мысль. Может быть, меняется язык, возникает проблема языка. Но дело в том, что мысль, присутствующая в мифе, не является личностной. Мифы, которые мы знаем, уже записаны. Они записаны из какой-то культуры, у которой есть письмо. Появление письма – вещь довольно поздняя. У греков письменность возникает примерно в VIII веке до нашей эры. Гомер что-то записывает, или, скорее, его записывают – он ведь слепой. Это всегда определённая переработка.
Понимаете, если мы говорим о философии как о рефлексивной процедуре, то в осевое время возникает момент, когда я заново создаю то, что уже произошло в мифе. Оно там уже случилось, но я вновь переживаю это здесь и сейчас. То есть это та же мысль, но пережитая мной лично. Кроме того, в мифе нет ничего неизвестного. Миф всё объясняет. Неизвестное появляется потом, потому что оно связано с тем, что я сам должен что-то сделать, чтобы вообще что-то знать. Оказывается, я могу чего-то не знать, могу ошибаться. Открывая знание, мы одновременно открываем и область незнаемого. Вот так бы я ответил на этот вопрос.
Давайте теперь попробуем вместе немного поразмышлять над тем, о чём я говорил, когда упоминал измерения и приводил пример Декарта, говорившего о законах природы. Возможность открытия этих законов, как мне кажется, связана с тем, что Мамардашвили называет топологичностью. Есть такой известный пример. Я, правда, не нашёл его у Пуанкаре, хотя именно ему его обычно приписывают. К этому образу обращается Пруст, затем американский философ науки Лоренс Склар, и Мамардашвили тоже использует его. Это так называемые существа Пуанкаре.
Представим себе плоский диск радиуса R. На этом диске живут двумерные существа. Мы с вами трёхмерные, возможно, существуют и четырёхмерные, не знаю, – а эти существа – двумерные. Они передвигаются по поверхности и измеряют всё собственным телом. Но ведь и мы измеряем мир своим телом. Все наши первые меры – локоть, фут, аршин, сажень и другие – связаны с человеческим телом. Так что они вполне естественным образом тоже измеряют всё собой. И вот они решили отправить экспедицию к краю света, чтобы выяснить, где они живут: на конечной поверхности или на бесконечной. Они идут, всё измеряют своим телом. Но оказывается, что на этой планете температура меняется: в центре тепло, а на краю – абсолютный ноль. И все предметы на планете, включая их самих, сжимаются по одному и тому же закону. Они идут, измеряют, идут, измеряют… Их отправили в экспедицию, но они до сих пор не вернулись. Зато передают сигнал: «Вероятно, мы живём в бесконечном пространстве». В чём проблема? Они ведь действительно всё измеряют. Они не могут подняться над своей поверхностью и посмотреть, что происходит. Они просто измеряют тем, чем располагают. А мы с вами видим: пространство-то, на котором они живут, конечное. Что же происходит? Проблема в том, что они не знают о собственном изменении.
Оказывается, чтобы что-то сказать о мире, я должен знать и о своём собственном изменении. При этом я меняюсь и одновременно остаюсь самим собой. Это ведь всё ещё я. Но изменившийся. Что же изменилось? Если этого не замечать, а существа Пуанкаре именно этого не замечают, то возникает вполне определённая картина мира, которая с нашей точки зрения оказывается неверной.
Что же тогда такое пространство? Мамардашвили говорит: пространство – это отличие одного предмета от другого. То есть мера различия, расстояние между двумя предметами. А что такое время? Время – это отличие предмета от самого себя. Получается, время – это то, как мы отличаемся от самих себя. Таким образом вводится временное дополнительное измерение.
Чтобы существа Пуанкаре смогли понять происходящее, у них должно возникнуть ещё нечто, позволяющее увидеть собственное изменение. Мамардашвили вводит здесь представление о временной сумке. Он по-разному её описывает – можно найти это, например, в книге «Стрела познания». Там множество метафор, с помощью которых он пытается выразить эту конструкцию. Представим некоторый момент времени t. Чтобы попасть отсюда сюда и вынести какое-то понимание мира или закон, должно произойти нечто особенное. Мамардашвили называет это ноогенными машинами, то есть машинами производства знания – знания о мире и одновременно знания о собственном изменении. Есть у него и другая модель, которую он использует в лекциях по античной философии. Могу сказать, что это моё небольшое достижение. Когда Мамардашвили рисует эту схему, он отходит от микрофона. На записи остаются лишь отдельные обрывки слов. Поэтому в первых расшифровках появилось утверждение, что он рисует лист Мёбиуса. Это, кстати, хороший пример культурного клише. Мы ещё не успели ничего подумать, а вокруг уже существуют готовые схемы понимания. Нам кажется, что мы мыслим самостоятельно, хотя часто лишь пользуемся готовыми механизмами мышления. Так вот, в расшифровках написали, что он рисует лист Мёбиуса. Все ведь знают, что это такое: полоска, перекрученная один раз и склеенная в кольцо. Да, иногда Мамардашвили действительно использует эту топологическую конструкцию. Но в данном случае речь шла совсем о другой фигуре – сетке Мёбиуса. И это оказывается чрезвычайно важной топологической конструкцией. Не то чтобы она всё объясняет, но позволяет сделать понимание более наглядным.
Как у Сократа: он рисует кривоватый квадрат, а мы всё равно понимаем, что это квадрат. Если затем решается геометрическая задача, мы исходим уже из идеального квадрата, хотя рисунок был совсем не идеальным. Этот эффект очень важен. Теперь представьте себе бесконечную временную линию. Мы находимся где-то на ней. Как придать смысл собственному существованию? Есть ли разница, стоим мы здесь или сделаем ещё один шаг? Слева – минус бесконечность, справа – плюс бесконечность. Любой конечный шаг на бесконечной прямой ничего не меняет. Как тогда придать смысл? Ведь мы каким-то образом живём и иногда считаем свою жизнь осмысленной.
Мамардашвили предлагает представить, что в некоторой точке находится сфера. У неё есть верхний полюс. Из этого полюса мы проводим лучи во все стороны, проецируя точки прямой на поверхность сферы (рис. 1). Точка, уходящая к бесконечности, тоже получает свою проекцию. И вот здесь происходит самое интересное. Если я двигаюсь только по прямой, меня ведут природа или сложившиеся обстоятельства. Но если я вдруг отклонюсь, пойду не прямо, а по кривой, как идёт тропкой, если совершу это отклонение, словно начну вращаться вокруг некоторого центра, тогда окажется, что конечными шагами я смогу охватить всё. Собрать мир в целостность. И тем самым обрести смысл.

Вот, допустим, он говорит: что собирало греков в единую греческую цивилизацию? Ведь это были разные полисы, которые постоянно враждовали между собой. Но их собирала «Илиада». То есть она выступала как некоторый инструмент, производящий смысл. Читая этот конечный текст, человек входил в пространство, которое позволяло охватить всё. Или, допустим, греки создают совершенный музыкальный инструмент, благодаря которому в хаосе звуков вдруг начинают слышать гармонию. Более того, как уверяли некоторые, становится возможным услышать «музыку небесных сфер», их гармоническое звучание. Возникает древний образ, связанный с божественным, с богом. Даже не с каким-то конкретным богом, а с Богом как таковым. Это сфера, центр которой нигде, а окружность везде. Или, наоборот, центр везде, а окружность нигде. То есть в каждой точке существует возможность вот так собрать себя.
Возьмём трагедию Софокла «Царь Эдип». В её основе лежит миф, но разыгрывается он несколько иначе. Суть здесь не в том, что человек просто претерпевает судьбу. Да, он претерпевает судьбу, но судьба отличается от рока. Рок – это нечто, чему ты полностью подвластен, что ведёт тебя. А судьбу Эдип выбирает сам. Он выбирает тему собственной жизни, собственную судьбу. Всё, что с ним произошло, действительно произошло с ним. И вдруг его жизнь обретает смысл. Хотя все преступления совершил именно он, он принимает на себя ответственность и понимает: виноват он сам. Это его судьба, а не слепой рок, не положение безвольного орудия в игре богов. То есть он смог собрать свою жизнь в целое. И зрители, приходящие в театр, оказываются внутри пространства, где разыгрывается именно эта схема. Они могут собрать себя – не на собственном примере, а через пространство сцены. Иногда говорят о некоторой точке, вокруг которой выстраивается смысловое пространство спектакля. Наверное те, кто занимается театром, могут сказать об этом лучше меня. В этом пространстве я могу придать смысл всему тому, что со мной произошло. Это очень важный ход. Он во многом напоминает то, что Мамардашвили изображает на своей схеме. Есть некоторый разрыв, некоторое мгновение, в котором что-то происходит. Я могу развернуть происходящее, а затем вернуться уже другим человеком.
Попробуем ещё немного разобраться в этой конструкции. Потому что именно эту сетку Мёбиуса, которую я обнаружил в материалах лекций по античной философии, Мамардашвили чаще использует не в самих лекциях, а в подготовительных записях. Для себя он, по-видимому, именно через неё структурирует мыслительное пространство. А в лекциях и текстах он передаёт ту же самую конструкцию скорее через тропы, через различного рода метафоры. Ведь что такое метафора? Это два образа, два представления, которые могут быть бесконечно удалены друг от друга и вдруг неожиданно соединяются. Но соединяются они не по прямой. Каким-то другим механизмом, в другом пространстве, в другой топологии.
Ксения Голубович: Можно тебя здесь спросить? Мне кажется, очень важно зафиксировать одну вещь. Получается, что осевое время и вообще всё, чем занимается человечество с его возникновения, – это работа именно со вторым пространством?
Андрей Парамонов: Да, именно так. Работа со вторым пространством. Потому что первое пространство закрыто, и искать его мы не должны. Дело в том, что возникающая мысль безосновна. У неё нет природной причины. Её причина заключается в том, что я создаю механизмы её возобновления. Я создаю культурные механизмы, в которых остаюсь человеком.
Ксения Голубович: В том числе театр? Театр – это такая машина, в которой, словно в линзе, собирается весь человеческий опыт, всё, что мы можем увидеть с разных точек зрения.
Андрей Парамонов: Да, и само слово «театр» означает место, из которого я вижу происходящее на сцене. Отсюда же происходит и слово «теория», то есть что-то, что можно схватить конечным образом.
Ксения Голубович: В своей лекции о Софокле ты как раз говорил об этом. Мы не способны увидеть мир в целом, и театр, по сути, – одна из тех форм, которые позволяют человеку в пределах конечной жизни пережить бесконечное.
Андрей Парамонов: Пережить то, что я не могу пережить, испытать за всю свою жизнь. Но, может, это для меня жизненно важно для того, чтобы стать человеком. Хотя в разных культурах это происходило по-разному. В некоторых культурах не было театра. У Борхеса есть замечательный рассказ «В поисках Аверроэса», где в художественной форме описывается проблема, с которой столкнулся арабский комментатор и переводчик Аристотеля. Переводя «Поэтику», он не смог перевести два слова – «комедия» и «трагедия». Потому что сам Аристотель нигде не объясняет, что такое театр. Для него это – естественная среда, в которой он вырос. А в арабской культуре театральная традиция не сложилась. Зато сложилась культура чтеца, рассказчика. Это не означает, что одна культура более развита, а другая менее. Просто могут быть разные судьбы, разные выборы.
Когда я придумываю такую машину, то делаю некую экспериментацию. Если получается и экспериментация оказывается удачной, если она воспроизводит себя и человека в ней, значит, она работает. Может возникнуть и другая, мир разный. Поэтому Мамардашвили говорит, что культур много, а цивилизация одна. Если мы способны понимать друг друга, значит, мы принадлежим одной цивилизации.
Ксения Голубович: А что такое цивилизация?
Андрей Парамонов: Это общий принцип нахождения себя в этом мире мыслящим, нахождение своего места в мире как мыслящего существа. И эта мысль не определяется природными обстоятельствами,
Ксения Голубович: Но позволяет нам работать во втором пространстве.
Андрей Парамонов: Да, да. Можно сказать, что сетка Мёбиуса – это своеобразный телескоп, позволяющий конечным образом работать с бесконечным. Мы, конечные существа, но обладаем такими качествами.
Кстати, у Мамардашвили есть ещё один рисунок, связанный с отношением «я» и «я». Он говорит, что между мной и мной другим – но всё тем же – размещается целая сфера (рис. 2). В связи с этим он приводит сюжет из Данте. Данте – один из самых любимых авторов Мамардашвили. В книге «Новая жизнь» Данте рассказывает сон. В то время он уже влюблён в Беатриче. Он строит различные планы, размышляет, как лучше к ней подойти, как хуже. И однажды ему снится, что на его кровати сидит ангел и плачет. Имеется в виду Амур, ангел любви.

Данте спрашивает его:
– Почему ты плачешь?
И ангел отвечает очень странными словами, смысл которых комментаторы до сих пор пытаются понять: «Все люди находятся от меня на одинаковом расстоянии. Ты – нет».
Что значит – на одинаковом расстоянии? Представьте: ангел находится в центре, а все остальные – по окружности. Ангел любви – это нечто, что мы называем любовью. Но что такое этот круг? Возможно, это конкретное воплощение самой любви как состояния. Ведь мы любим человека не за его качества, не за красоту. Мы любим его за что-то совсем другое. И если вдруг открывается, что на самом деле мы любим богиню любви, явившуюся в этом человеке, то, может быть, откроется и причина полюбления этого человека. Кстати, именно с этим связано и одно из главных открытий Пруста в «Поисках утраченного времени» – открытие состояния полюбления.
Допустим, у Блока есть такие стихи:
«Пусть разрушается тело,
Душа пролетит над пустыней.
Будешь навечно печален и юн,
Обручённый с богиней».
Это, конечно, поэтическая форма, но здесь, возможно, можно истолковать так, как я говорил. Это очень интересная структура. Давайте попробуем разобраться с тем, что Мамардашвили называет ноогенной машиной, и посмотреть её топологию.
Ксения Голубович: Прости, я только хочу зафиксировать, что богиня – это термин Пруста.
Андрей Парамонов: Да, богиня есть у Пруста.
Ксения Голубович: Это не тот человек, в которого ты влюблён, а проекция твоей собственной способности любить и выделить что-то, о которой ты сам очень мало знаешь. Собственно, вся работа Пруста – философская работа открытия уже имеющейся способности человека любить. Все поиски утраченного времени – это, по сути, поиск ответа на вопрос: что именно я люблю в том, что люблю?
Андрей Парамонов: Да. Что со мной происходит? Поэтому герой Пруста в конце испытывает благодарность женщине, которая фактически его предала. Понимаете, любовь всё равно случилась. Пусть трагическая, но она случилась. Благодаря этому он смог узнать саму богиню любви. Несмотря на предательство. Давайте двинемся дальше.
В “Стреле познания” Мамардашвили дает визуальный образ ноогенной машины (рис. 3). Есть некоторое воздействие, но чтобы мы могли что-то сказать о мире, должно произойти нечто ещё. Только тогда появляются чувственные данные, данность чувств. Если этой ноогенной машины нет, мы будем как существа Пуанкаре. Мы всё тщательно измеряем, аккуратно фиксируем, но ничего не знаем о собственном мире, потому что с нами самими ничего не происходит. Мы просто находимся внутри потока. Можно сказать, что здесь находятся «я» и «я’». Именно в этот момент возможен переход.

Как говорит Мамардашвили, эта структура, эта ноогенная машина, в нашем обычном пространстве и времени раскатана в точку. Она существует, но выглядит как точка. Однако есть некий разрыв. Это можно сопоставить с любимым у Мамардашвили Декартом, который представлял мир как непрерывное творение Бога. Что значит – непрерывное? Бог творит мир. Он первый раз его сотворил, но он сотворил его не по плану. У Бога нет плана. Если бы план был, то какой же это Бог, который, как прораб, строит мир по заранее подготовленной схеме? Он сотворил. А в следующий момент сохраняет то, что произошло между двумя моментами – творением и сохранением. Причём сохраняет так же, как он творил мир: заново. То есть, каждый момент происходит что-то, что учитывает произошедшие изменения, мир дальше развивается, но при этом сохраняется Богом. Получается такая конструкция.
Я могу перепрыгнуть туда, дальше по прямой, по накатанной дороге – и тогда ничего не произойдёт. А могу создать некоторое пространство, внутри которого действительно смогу узнать действительно, что случилось в этом мире. В той мере, в в какой я могу это сделать, мы всегда действуем экспериментально. Мы набрасываем сеть на мир и смотрим, как он откликнется, как он сохранится. Если сохранится, значит, я что-то о мире узнал.
И в этом смысле Мамардашвили говорит, что научное знание устроено особым образом. Учёный строит теорию, потом через несколько лет выясняется, что она неверна. Что же получается? Он зря прожил жизнь? Пока отправлял статью в журнал, уже появилось опровержение. Но Мамардашвили говорит: моё выстраивание, моделирование мира всегда абсолютно. Оно не является кирпичиком следующего знания и не является ступенью к нему. Каждый раз заново. В открытии я восстанавливаю первый момент, первую завязь мира, когда я охватываю весь мир и могу что-то сказать. Ведь я мог пойти так, а мог в другое направление движения, и получить другой мир. Разные люди, двигаясь разными путями, могут не понимать друг друга относительно какого-то явления. У Пруста тоже это во многих случаях описывается.
У Мамардашвили есть такой рисунок (Рис. 4). Я пошёл таким путём, ты пошёл другим. Мы оба попали в следующий момент, но с разным видением мира, потому что прошли по-разному.

Ксения Голубович: Тогда вопрос: ты говорил о цивилизации, что есть некий общий план, где мы как-то собеседуем.
Андрей Парамонов: Собеседуем мы на этом усилии.
Ксения Голубович: Не в результате, а именно в усилии.
Андрей Парамонов: Давайте двигаться дальше. Вот я нанёс сетку Мёбиуса на изображение ноогенной машины (Рис. 5). У нас есть точка внизу, есть центр. Весь мир в этой конструкции зеркально отражается на сферу, а сетка Мёбиуса просто позволяет выделить некоторую часть, это удобно. Вообще эта конструкция используется в математике, например в теории функций комплексных переменных. Там возникает проблема: бесконечность на комплексной поверхности оказывается не точкой, а бесконечным количеством точек. Не очень хорошо получается. Поэтому всю поверхность проецируют на сферу, и тогда удобнее работать, остается только одна конкретная точка, соответствующая бесконечности, – нижний полюс сферы.

Возвращаясь к этой машине: если я оказываюсь в этой точке, то охватываю весь мир.
Мамардашвили часто обращается к образам из «Божественной комедии». Вы знаете, что Данте вместе с Вергилием путешествует по аду. Ведь Данте хотел подняться на гору, гора недалеко. Ему путь преградила волчица, в итальянском оригинале – лисица, как знак самолюбия, влюблённости в себя. И Данте приходится идти другим путём. Он спускается в ад. И в самой нижней точке ада с ним что-то происходит, он переворачивается и затем выходит через чистилище в рай. После переворачивании над ним уже другое небо. Что-то произошло. Преображение, которое изменило мир. Точнее, изменился он сам, и потому мир открылся иначе. Переворачивание Данте можно назвать, следуя Мамардашвили, произведенческим усилием.
Существуют много разных теорий, и математических теорий, есть у Флоренского попытка объяснить этот переворот, который совершается Данте. Он проходит через жерло, где «тяжесть всех грузов слилась». Посмотрите, у нас есть точка, где «тяжесть всех грузов слилась», все знание о мире сошлись в этой точке. Вот эта нижняя точка. Этот образ можно назвать образом веера времени. Такой образ есть у Мандельштама, Мамардашвили на него ссылается. Нам представлены все времена, они развернулись, открыты перед нами, все явлено.
Ксения Голубович: А вот эта точка максимального груза – это точка переворота?
Андрей Парамонов: Не совсем так. Это начало переворота. Сам переворот в моей конструкции немного другой. Понимаете, когда читаешь Мамардашвили, у меня всё время возникает ощущение, что он, с одной стороны, как будто не знал о возможности такой наглядной модели. Преобразование, о котором здесь идёт речь, – это математическое преобразование из теории функций комплексного переменного. Рисунки, которые я показываю, построены на визуальной модели этого математического преобразования, которая появилась, кажется, только в 2008 году. Её построили американские математики. Потом я вам её покажу – так будет более наглядно. Но это уже чисто техническая деталь.
Мамардашвили все время говорит о некотором сдвиге, повороте, переворачивании. Давайте попробуем понять, что это может означать. Итак, у нас есть сетка Мёбиуса и есть сфера. Назовем её некоторым временным пространством. Ведь в этом пространстве мы меняемся, а наши изменения связаны со временем. То есть это топология времени. Что это такое? Приведу пример из Пруста. Есть герой Сен-Лу. Есть главный герой, которого сам Пруст никак не называет, но которого принято называть Марселем, поскольку повествование ведётся от первого лица. Сен-Лу влюбляется в девушку – Рахиль. Он просит своего друга Марселя познакомить его с ней после театра. Она актриса, она овеяна романтикой театра, возвышенностью, красотой.
Когда после спектакля они встречают её, Сен-Лу, находясь рядом с другом, вдруг замечает какую-то шероховатость кожи. Возникает мгновение сомнения. Но он говорит себе: «Потом я с этим разберусь». И, как пишет Пруст, двери рая захлопнулись. Он оказался в пафосе любви. Последующий момент уже будет определяется этим пафосом. Он не отрефлексировал то, что с ним произошло. Можно сказать, что он вдруг оказался в точке, которую Мамардашвили называет zero point – нулевой точкой, где ему на мгновение словно что-то открылось, но он решил вернуться назад. Он как бы выпрыгнул из этого состояния и остался тем же человеком, с теми же чувствами, которые он себе придумал в театре.
Ксения Голубович: Потому в Рахили он видел актрису, если кто не знает этот сюжет, а Марсель узнал её, он увидел в ней проститутку. Она действительно была дешёвой проституткой.
Андрей Парамонов: Он видел ее в публичном доме, но он не может сказать этого другу. Потому что он понимает: если скажет, тот найдёт тысячу причин, рациональных объяснений, почему она там оказалась.
Ксения Голубович: То есть это всё равно не подействует.
Андрей Парамонов: Где здесь истина, у Марселя или Сен-Лу?
Ксения Голубович: Пруст и Мамардашвили говорят о том, что у Сен-Лу был шанс самому попасть в эту истину.
Андрей Парамонов: Это тоже была бы не истина. Один двигался, как он видел это и продолжал своё движение, а Сен-Лу продолжал движение этой влюблённости. Но он не открыл богиню, он открыл лишь нарисованную богиню .
Поэтому можно сказать, что вся эта конструкция – конструкция пафоса любви. Её центр образует богиня любви. И если я пытаюсь понять причины собственной полюбления, то могу оказаться в этой точке Z, если не испугаюсь этого. Потому что там мне может открыться что-то не о любви, но и о себе.
Ксения Голубович: То есть на что у него был шанс именно в этой сцене?
Андрей Парамонов: Шанс узнать, что он это напридумывал, по крайней мере. Шанс узнать, что он любит не ее, а в нем есть другое чувство, оно просто воплощено, свернулось в этой девушке. И все, что с ним потом произойдет, он мог бы расценивать совсем по-другому, как некий опыт «обручения с богиней».
Ксения Голубович: «Будешь печален и юн…».
Андрей Парамонов: «Будешь печален и юн…», да. Представим себе, что мы действительно оказались в этой точке Z, в нулевой точке, где, груз всех тяжестей сошелся, где Данте и Вергилий словно переворачиваются и продолжают движение, выходя в почти в том же месте, где вошли. Но всё другое.Всё преобразилось. Допустим, мы двинемся по сфере, по кривой, держа то, что нам открылось (Рис 6). Мы двигаемся к реальному миру. Происходит такое «выворачивание» поверхности. Работает точка Z, и это точка моего движения.

И когда мы дойдем до следующей точки, выйдем наружу, то окажемся в точке, которая до этого была бесконечностью (Рис. 7). Мы собрали всё вместе и вернулись к исходной точке. Открыли для себя возникновение завязи, заново открыли исток. Мир открылся иначе. Я изменился в этом движении – и мир изменился. Как пишет Мамардашвили, над Данте другое небо.

Ксения Голубович: Мы способны зафиксировать это изменение в следующий момент.
Андрей Парамонов: В следующий момент это станет некоторым шаблоном, структурой, может стать даже ритуалом. Но философское усилие – это каждый раз заново. Не в том смысле, что ты бесконечно повторяешь одно и то же. Каждый раз ты заново восстанавливаешь условия собственной мысли. Истоки вновь найти. Заново совершаешь это движение. Понятно, что мы конечные существа. Мы не можем бесконечно держать такое усилие. Но иногда мы всё-таки можем что-то сделать. Так совершаются открытия. Или кто-то для себя что-то понял.
Я могу показать вам небольшой ролик. Это короткая американская анимация, которая в своё время набрала миллионы просмотров. Это не значит, что люди заинтересовались математикой. Скорее они были заворожены тем, как эта поверхность выворачивается, как точки, находившиеся на бесконечности, конечным числом шагов сходились здесь и сейчас. И человек вдруг оказывается в моменте истока, заново открывая его для себя.
Вот то, что я изображал рисунками. Только я рисовал сферу внизу плоскости, а здесь используется немного другая модель и преследуется другая цель. Фактически перед нами модель своеобразного растворения существующей кристаллизации и кристаллизации новой. Можно сказать: была одна структура, стала другая. Чем они отличаются? Тем, что одна соответствует року, а другая – судьбе, судьбе, которую я выбираю свободно.
И, в принципе, Мамардашвили говорит, что задача философии – найти своё место в этом мире и тем самым оправдать этот мир, принять его, найдя место свободной мысли.
На этом я, пожалуй, завершу.
Ксения Голубович: Есть ли вопросы?
Вопрос из зала: … это впечатление, а мы начинаем понимать какие-то всеобщие вещи?
Андрей Парамонов: Конечно. У Мераба Константиновича есть очень близкая мысль, совпадающая с мыслью грузинского поэта Бесика Харанаули. Они знали друг о друге, хотя лично знакомы не были. Харанаули говорит: «Вселенную опишет тот, кто сумеет описать любое её зёрнышко. Кто полностью опишет самого себя». Да, это так.
Вопрос из зала: Я хотел бы понять: для существ, для которых время бы являлось измерением, в котором они свободно могут находиться, как мы в трехмерном измерении, то мы бы для них представлялись существами план-граф-3D?
Андрей Парамонов: Понимаете, не совсем. У нас есть эти топологические, ноотропные машины. Мы – люди мыслящие, то есть знаем о собственных изменениях. Понятно, что они смотрели бы на нас как на недоразвитых, ограниченных. Но у нас есть мысль, и она не определяется пространством.
Ксения Голубович: То есть у нас есть возможность как-то измерить самих себя таким образом, что если бы мы стали сокращаться в пространстве при холоде…
Андрей Парамонов: Именно поэтому стеклянные термометры работают не только потому, что стекло прозрачное. У стекла просто другой коэффициент теплового расширения, чем у жидкости внутри. За счёт этой разницы мы можем измерить – 37.7 или – 36,6.
Вопрос из зала: Правильно ли я понимаю, что разница между роком и судьбой состоит в том, что в случае судьбы мы принимаем ответственность за происходящее, а в случае рока считаем, что всё предопределено?
Андрей Парамонов: Да, так можно сказать как о житейском варианте. Просто судьба собирается, я могу сказать: «Это моя судьба», – ничего не сделав, себя обманув. Здесь важно не обмануться, не принять рок за судьбу.
Вопрос из зала: Существует вариант аквариума…
Андрей Парамонов: Да, Пуанкаре говорит об аквариуме.
Вопрос из зала: Еще вариант: при приближении к нулю, уменьшаются не сами существа…
Андрей Парамонов: Да, они меряют световыми пушками, как описывается. Но я не входил в эти детали, это для нас не так важно, важен сам принцип.
Ксения Голубович: Андрей, у меня вопрос. Ты как технарь, человек измеряющий, изначально идешь из очень строгой науки – теоретической физики и математики. Почему тот стиль мышления, который предлагает Мамардашвили, словесный стиль, показался тебе таким точным?
Андрей Парамонов: Когда ты занимаешься наукой, находясь внутри определённой парадигмы, ты решаешь задачи, имеющие решение. В нормальной науке, я в грубой парадигме говорю, по Куну, задачи, которыми занимается ученый – имеют решение. Почему? Заранее известно. Там никто не занимается задачами, которые не имеют решения. Мамардашвили же показывает, как возможно возникновение нового. И это завораживает.
Вопрос из зала: У меня даже не столько вопрос, сколько просьба о помощи. Помогите разобраться. У меня сложился парадокс из этой информации. У современных французских философов есть такой термин – «пространство», что создаётся некоторое пространство, в которое потом помещаются смыслы. Полагается, что и эта сфера, и то, о чём Мераб Константинович говорит, что создаётся пространство, в которое человек сам себя распространяет. Он туда проникает, обратно в себя собирается, и изучает себя на пример того, что он оттуда взял.
Андрей Парамонов: Но смотрите, здесь удивительное сочетание скоростей. Ведь мир как бы схлопывается в точку мгновенно. А движение по сфере очень медленное, очень малое. Это совершенно разные временные отношения. Я всегда могу не успевать. Всегда опаздываю. Что-то меня взволновало, но я отложу на потом».
Вопрос из зала: То есть создаётся некоторое пространство…
Андрей Парамонов: То, что я нарисовал, – и есть произведенческое усилие. Так работает произведение. Этот поворот и есть работа произведения по изменению меня. Допустим, геометр чертит чертёж. И когда он начертил, он становится тем, кто доказал теорему. Он стал геометром. Но всё уже доказано, всё уже произошло, уже все случилось.
Вопрос из зала: Тогда получается, что мы выдаём созданные нами смыслы за нечто, что мы извлекли, а не создали?
Андрей Парамонов: Я не переживаю свои чувства. Я переживаю с помощью вполне культурных механизмов. Чтобы что-то пережить, я создаю некий аппарат. Я пишу книгу. Ставлю театральную постановку, снимаю кино. Отправляюсь в путешествие. Что-то снимаю. Что-то делаю. Важный момент – соединение мысли с некой конечной воплощенностью. Это не просто мои фантазии. Не так, что я придумал что-то и объявил: мир теперь будет по-другому. Так работает машина, которую я создал для того, чтобы быть человеком.
Вопрос из зала: То есть Мераб Константинович всё-таки говорит, что мы не извлекаем, а наделяем смыслом (про судьбу)?
Андрей Парамонов: Всё зависит от того, что понимать под смыслом.
Вопрос из зала: Не абсолют, но некую структуру всего.
Андрей Парамонов: Да, это. Если я собрал всё это… Но я же конечное существо, я не могу собрать. Я себя обманул, если сказал, что я лёжа на диване, всё собрал в своей голове. Весь мир. Знаете, или я хожу в театр и всё время поглощаю красоту театральной постановки, слушаю музыку и кричу браво, аплодирую. Пруст называл таких людей «холостяки от искусства». С ними ничего не происходит. Они не открывают музыкальность, о которой говорил Пруст, исток музыкальности. Почему современные произведения, те же музыкальные, создаются какие-то странные? Для того, чтобы слышать музыку, я должен что-то с собой сделать. Чего-то стало недостаточно. Что-то всегда схлопывается и уже предлагает мне готовый результат. А здесь я должен еще что-то с собой сделать, чтобы это услышать. То есть, разные механизмы. Это отдельная тема – разные механизмы искусства, различие между классикой и современностью.
Ксения Голубович: Андрей, но ведь не каждый человек способен создать произведение искусства. Не все талантливы к музыке.
Андрей Парамонов: Правильно, не все. Французские авторы тоже это подтверждают, читатель уравнен с автором. Автор не вкладывает в произведение какие-то смыслы. Он создаёт машины переживания мира для себя – машина, которая может сработать и для читающего этот текст человека.
Вопрос из зала: Неразборчиво
Андрей Парамонов: А он не объяснение мира создаёт. Он создаёт машину по нахождению себя, своего места в этом мире. Что с ним реально произошло? Всё.
Вопрос из зала: Сто человек узнали себя в произведении машины?
Андрей Парамонов: Они не должны ничего узнавать. Как вы прочитаете, так это будет… Нет одинаковых прочтений, нет того смысла, который ты должен вычитывать. Ты вычитал этот смысл или нет? Это же не учебник. Поэтому сказать… Знаете, вот Льву Николаевичу задавали: – А что вы хотели сказать «Анной Карениной»? Он говорит, я написал – это и сказал. Что вы хотите? Здесь то же самое. Поэтому говорить об эффективности сегодня неэффективно, а завтра окажется то, что надо. Мы же что-то читаем до сих пор, а что-то не читаем. Допустим, театральные постановки древнегреческие ставятся , а вот с римскими что-то не знаю, что-то не складывается.
Вопрос из зала: К сожалению, я не застал лекций Мераба Константиновича, но я застал другого совершенно замечательного мыслителя – Владимира Вениаминовича Бибихина. У него есть книга «Мир», где он говорит то же самое о мире, движется по тому же самому пути, но утверждает, что ничего собирать не надо, что все уже целое.
Андрей Парамонов: Да, он исходит из алетейи – открытость истине. Разные подходы…Философы – о философствовании, у них разный язык. Какой язык они придумали, как они работают.
Ксения Голубович: Знаете, я думаю, здесь как раз косвенность языка, о которой говорили… Вы говорите о Владимире Петровиче, он был нашим учителем, и мы, конечно, ходили слушать, потому что я поколенчески – скорее Бибихин, чем Мамардашвили. То есть это то, что нам досталось. При этом Бибихин написал статью о Мамардашвили. Может быть, не самую удачную. Отвечая на ваш вопрос: тот смысл, о котором мы говорим, нельзя извлечь как моральный урок. Мамардашвили вспоминал в лекциях о Прусте своих тётушек XIX века, которые были совершенно убеждены, что если повсюду написать лозунги: «Человек должен быть хорошим», – то человек станет хорошими. Он считал, что эти тетушки из XIX века с такими наивными убеждениями и привели к революции, ко всему, где лозунгами будет написано, что мы должны славить всё хорошее против всего плохого. Вот этот смысл – это не то, что написано, и вы его вытащили как моральный урок. Это очень школьный подход к той же литературе. Тогда возникает вопрос о различии литературы и философии. Мамардашвили ведь читает Пруста почти так же, как читает философа. И он не очень разделял философию и литературу. Это просто литература доходит до момента эстетизма. Потому что она отвечает ещё за эстетическую сторону, а философ может беспощадно пройти дальше. Но вот эта косвенность языка у Мамардашвили – три чтения Пруста. Сначала он читает как мы все в юности, какие-то тома были переведены. Потом он читает в 1960-е годы вместе со своим другом французом, который показывает ему изыски французского языка. Они начинают дико хохотать, потому что выясняется, что Пруст очень остроумен. Там есть много смешного, если ты правильно это понимаешь. Этот долгий текст, который читается бесконечно, на самом деле собирается остроумием, беседой друзей. И вдруг, когда с ним происходит личная история, в него попадает, он называет эти лекции опроса самыми автобиографичными. В него попала богиня, он сам с этим встретился. И он вдруг понимает, что то, что делает Пруст, имеет отношение к нему. Но не потому, что это те же события, а потому что эти точки совпали. Он говорит, что читатель должен проделать половину пути. И это третье чтение. Человек три раза и абсолютно по-разному прочёл этот текст. И вам ничто не гарантирует… Вам просто может понравиться. И вы пройдёте так же, не пройдя вот этот момент… Но это не значит, что мы какие-то плохие или не те. Дело в том, что у нас иногда время поворачивается само, наше время всё время меняется, эти точки меняются, с чем мы резонируем, с чем мы начинаем совпадать, и что вдруг даёт нам опыт изменения. Поэтому лекции Мамардашвили о Прусте в девяностые годы были для многих спасением. Читали не те тексты, на которые ты ссылаешься, а самое живое, бесконечно любимое произведение – вот эти Лекции о Прусте. И мне кажется, ещё важно понимать с этой сферой, что мы всегда уже в ней. Мы не можем «отменить» Декарта или выписать Пруста из бытия.
Андрей Парамонов: Мы в неё можем попасть. Это большая удача. Мы всё время проскакиваем, движемся в потоке. Всё сворачивается и уже предъявляет нам готовое: Готовые мысли, готовые законы, готовые принципы отношения, люди, друзья, не друзья. Всё уже заранее приготовлено. А здесь делается архаизирующая попытка вернуться, на что обращают внимание и Пятигорский, и Мамардашвили.
Ксения Голубович: Он очень много работал с философским языком. У него есть книга называется «Язык философии», где он показывает, что философский язык – это вообще совершенно не тот естественный язык, на котором мы говорим. Хотя слова те же самые, а вообще всё по-другому. Тебе говорится фраза, ты вроде понимаешь ее смысл. Слова составлены. Тут начинается машина Бибихина, его ноогенная машине: все абсолютно по другим точкам, под другим углом стоит. И смысл, который тебе дают, вообще в другом месте. А слова те же самые. Поэтому философствование и его отношение с языком всегда очень непростое. И эта история «философы спорят» не очень работает.
Вопрос из зала: Как вообще увеличить качество рефлексии? Потому что любой верующий, зайдя в рамки, делает одно действие.
Ксения Голубович: Вы действительно вот так утверждаете, что любой верующий, входя в контакт….
Андрей Парамонов: Нет, это сильное, сильное слово.
Ксения Голубович: Сильно, да.
Андрей Парамонов: Нет, если он находится в мифе, то пусть он в нём и находится, но это ни о чём не говорит. Давайте встроимся в готовые механизмы.
Вопрос из зала: Как я себе это представляю: в религии, например, будет чёткий путь.
Ксения Голубович: Для верующего будет некое наставление, но оно не избыточно.
Вопрос из зала: Как добиться такой же рефлексии в контексте того, чтобы соприкасаться со всеми условностями?
Андрей Парамонов: Я рисовал некоторую идеальную модель. Беру и рисую. Квадрат, да? Да. Вы вообще видели квадраты? Где-нибудь. Я не видел. Может быть, их вообще нет. Как Ньютон говорит, может, прямолинейного движения вообще нет. Но он же выводит закон о прямолинейном движении. Интересно, как? И всё у нас работает на этом законе, знаете? То есть есть некоторая идеализация, богиня, в пафосе которой я могу видеть мир, но сказать, что я ею обладаю?… Нет, никто не обладает.
В вопросе уже всегда содержится. Поэтому вы задавайте вопрос, на который можно было бы ответить в рамках того, что мы сегодня обсуждали. Выходить за эти рамки сложно. Опять я говорю об условности философского языка. Мамардашвили говорит всё время: «Я не об этом».
Ксения Голубович: То есть вас волнует, как добиваться качества рефлексии от самого себя?
Из зала: Да.
Андрей Парамонов: По этой модели вы не выйдете в мир. По этой модели вообще ничего нельзя сделать. Понимаете? Там интервала нет. Декарт рассуждает о каком-то интервале, которого нет, но в этом интервале так много всего творится, и мир строится. Но это некоторое представление, понимание. Через него я могу что-то понять, реальное множество. Не могу сказать, что я вот вошел, и сейчас я буду крутить. Возьмите книжку и почитайте. Вот это и будет. Но книжку глазами почитайте.
Ксения Голубович: Проблема в том, что с вами это, в некотором смысле, уже должно случиться. То есть, с вами уже всё случилось. А вы можете сказать, что с вами случилось?
Из зала: Сейчас? Зачем?
Андрей Парамонов: Понимаете, я же рисую топологию произведения.
…
Я понял. Это Прустовский ход. Бывают непроизвольные воспоминания. Вот вы что-то делаете, куда-то идёте или чем-то занимаетесь, и вдруг что-то вспомнилось. Иногда регулярно. Какой-то запах, которого вы нигде никогда не почувствуете, его нет, но он вам что-то напоминает. Вы вдруг его ощутили, никто рядом даже не шелохнется. Что это такое? Это – ваше непрожитое впечатление. Оно в тебе уже есть, и как бы говорит: «Разберись во мне». И вот тогда вы включаете эту машину, если хотите, и начинаете разбираться. Вот Пруст пьет чай, и вдруг он описывает это, как у Данте описывается чудовище опознанного обмана, которое поднимается из глубин, чтобы потом вести в жерло ада Данте и Вергилия. То есть, из глубины что-то поднимается. Вот Пруст делает глоток липового чая с печеньем Мадлен, и вдруг в его душе что-то начинает подниматься. Он потом может сделать еще глоток, и что-то поднимается вновь, но это уже мнимость. Это я сознательно, рационально что-то пытаюсь повторить. Или камни на мостовой. Камень качнулся под ногой, и вдруг какое-то воспоминание возникло. Он толкнул ещё раз, вроде снова возникает. Но второе – это уже имитация случившегося. Это такое вынужденное, неподлинное. Но если ты зацепился за то, подлинное, ты можешь раскрыть, что же с тобой было, что свернулось в этот запах, в этот звук. И развернуть, что с тобой реально произошло. Вот и всё. Извините, сначала я неправильно понял вопрос. Но если я вам объяснил, замечательно. Но это не я, это Пруст с Мерабом Константиновичем.
Ксения Голубович: На вас ещё можно показать, как работают философские семинары, когда действительно все приходят с тем содержанием головы, которое имеется. Но это уже другая работа.
Андрей Парамонов: Нет, нет, всё замечательно. Ваш вопрос был хорош. Я просто неправильно его понял, но постарался исправиться.
Ксения Голубович: Я хочу поблагодарить Андрея. Бесконечно интересно наблюдать, как ты разбираешь не только Мамардашвили, но и Данте, Софокла, Пруста и многие другие тексты, принадлежащие этой ноосфере или второй реальности. Хайдеггер однажды сказал, что нельзя утверждать, будто Шекспир «преодолел» Эсхила или Беккет – Шекспира. Здесь не прогрессивистская линия, а все сразу, о чём стоит говорить: что интересно, что тебя втягивает в впечатление о мире, в котором ты можешь пережить этот закон, может быть, бытия другого человека, поскольку это закон, он каким-то образом связан и с тобой.
Следующая встреча запланирована с Викторией Файбышенко, которую мы хорошо знаем. Это очень разный способ поговорить: вы услышите совсем другой язык, совсем другую речь, совсем другую историю. Еще одна цель – это говорить о Мерабе Мамардашвили через философствование действующих философов сегодня. Спасибо этому пространству и всем присутствующим – тем, кто задавал вопросы, спорил, размышлял вместе с нами. Спасибо всем. До следующей встречи.
Лекция Андрея Парамонова в рамках цикла встреч, приуроченных к 95-летию М.К. Мамардашвили